26 Май 2013
Барышня и хулиган
Барышня и хулиган
Автор: Елена Шерман

Не торопитесь вешаться от безответной любви – далеко не всегда объект ее стоит хотя бы веревки.

Если вы влюбились в одну девчонку, а вам четырнадцать лет и сегодня вечером она сказала, что ей ваши чувства – как зайцу пропеллер, а все услышали и заржали, и вы ушли как оплеванный и не знаете, как завтра посмотрите в глаза людям, делайте что хотите, только не вешайтесь. Можете подраться с кем-то, можете напиться; наркотики не советую, если уж так тянет на химию – выпейте пузырек валерьянки. Можете сесть без денег и билета на первый попавшийся поезд и уехать в ночь – все равно далеко не уедете, ссадят на первой станции. Можете пойти на площадь, где тусуются скины и сказать им громко и вызывающе: «А я считаю, что черный рэп – лучшая музыка на земле, а вы козлы!» Можете сообщить отчиму в письменной форме все, что о нем думаете (только не забудьте, что «на х…» пишется раздельно, а «г…..ед» -- вместе). В общем, вариантов много, и делайте что хотите. Только вешаться не надо. Во-первых, бесперспективно, а во-вторых, повесившись, вы лишите себя того редкостного удовольствия, которое испытал -- спустя много лет – один безответно влюбленный молодой человек.

Было это двадцать лет назад в одном западноукраинском райцентре. В одной школе, но в параллельных классах, учились мальчик и девочка. Она была серьезная, темноволосая, отличница, шедшая на золотую медаль, и комсорг школы. Он был русый, веселый, заводила и выдумщик, безнадежный троечник с испорченной репутацией, позволявший себе черт знает что. Например, на школьном новогоднем вечере он запустил группу «Кисс», безусловно реакционную и строжайше запрещенную к прослушиванию вышестоящими комсомольскими инстанциями. Его подозревали в том, что это именно он взорвал дымовушку в актовом зале на линейке, посвященной 23 февраля, и до полусмерти напугал физрука. Доказать, правда, не удалось (иначе б лететь ему из школы синей птицею), но все образцовые умные детки стали шарахаться от него, как от чумы. И она в том числе.

И в самом деле, разве он был ей пара? Ей, такой старательной, аккуратной, не знавшей, что такое «четверка», свободное время отдававшей общественной работе и внеклассному чтению? Ее густые темные волосы всегда были чистыми, блестящими и идеально заплетенными в длинную толстую косу. Коричневое школьное платье и черный фартук были безукоризненно чистыми и отутюженными, а воротнички и манжеты сияли белизной. Уже в пятом классе она знала, кем будет: только учительницей. Такой, как Галина Георгиевна, только лучше. Глядя на ее умное, чистое, спокойное лицо, вслушиваясь в уверенные нотки мелодичного, приятного голоса, в это легко верилось. И хотя она нравилась многим мальчишкам, никто не мог упрекнуть ее в легкомыслии или измене своей жизненной программе: сначала закончить школу с золотой медалью, поступить в дрогобычский пединститут, закончить его с красным дипломом и пойти работать в школу; а все личное – потом. Ее вообще не в чем было упрекнуть. И если она четко и недвусмысленно дала понять хулигану и троечнику, что она считает его любовь глупостью и не желает с ним даже разговаривать, то и с другими поклонниками она не была более ласковой. Но те как-то быстро утешились, а он страдал.

Как он страдал, каких только глупостей не делал! Как это порой бывает, за внешностью и повадками отчаянного и дерзкого смутьяна скрывалось впечатлительное, ранимое, пылкое сердце. Половина его наглости и цинизма шла от желания скрыть от других эту ранимость (а вторая половина – от пятнадцати лет). Но скрыть удалось только впечатлительность, но не любовь, и скоро вся школа знала, что Никеша из 9-В влюблен в Марту из 9-А, что он ночей не спит, думает только о ней, а она на него плевать хотела, потому что он ее не стоит. И он, сперва крайне болезненно относившийся к любым попыткам заглянуть ему в душу, в конце концов примирился с всеобщим вниманием, а под конец даже стал им немного бравировать. Всегда лестно быть известным человеком – даже в пределах школы.

Но это было потом, уже перед выпускным вечером, а до того он любил и страдал, страдал – и любил. Он писал ей письма, на которые она не отвечала. Он приносил ей цветы, которые она выбрасывала. Он порезал руку и написал кровью на стене своего дома ее имя – короче, сходил с ума по всем правилам, и даже более. Он раздобыл где-то банку кроваво-красной краски и стремянку, глубокой ночью подобрался с ними в школе, поставил стремянку перед входом и написал над дверями, там, где обычно первого сентября натягивали кумачовый плакат «Добро пожаловать!», огромными буквами роковые слова: «Марта! Я тебя люблю!» Утром все, подошедшие к школе, так и замирали перед входом, так что образовалась даже небольшая толпа.

Происшествие имело громадный эффект, но, правда, не совсем тот, на который рассчитывал несчастный влюбленный. Сердце прекрасной дамы осталось холодно, как снег. Зато эта и две соседние школы целых две недели бурно обсуждали небывалую сенсацию, учительница младших классов Антонина Павловна, чопорная старая дева, получила сердечный приступ, Ирка Прокопенко из 8-Б влюбилась в автора надписи, а директриса школы получила в районо выговор за недостаточную организационно-воспитательную работу. Надпись, конечно, закрасили. Справиться же с чувствами было труднее.

Целых два года он варился в соку своей страсти, то загораясь даже от тени надежды, то оказываясь на краю бездны. К счастью, на краю его удерживали не только прирожденный оптимизм, но и творчество. Несчастный изливал свои страдания в стихах, и даже пытался подбирать к ним на гитаре мелодию. Одна такая робкая попытка творчества – медленная баллада «Я умираю без тебя» – имела огромный успех, и многие даже советовали послать ее на местное радио. Он подумал, заколебался и не решился, но часто исполнял ее в компании друзей, ощущая себя в глубине души чем-то вроде средневекового менестреля:
Я умираю без тебя,
Я не могу забыть любя,
Твой первый взгляд – последний взгляд,
Так много, много лет назад.

Конечно, он не умер. От неразделенной любви умирают только в книжках. Да и сама любовь, пройдя вся стадии и формы – от первого внезапного сердцебиения до иступленной страсти, от смутной и неопределенной мечты до одержимого отроческого желания, от робкого поклонения до почти ненависти к совершенной, далекой и равнодушной – начала угасать. И хотя, когда он уезжал из своего городка на учебу в манящую и никогда не виденную им столицу, ему еще казалось, что все это он делает ради нее, на самом деле в душе его было уже больше радостного предчувствия будущего, чем грустных сожалений о прошлом.

Через полгода, захваченный новой, студенческой жизнью, новыми людьми, событиями, мыслями, он вдруг заметил, что любовь, мучавшая его так долго, горевшая так ярко и сильно, куда-то подевалась. Он немного огорчился, но не удивился; он повзрослел настолько, чтоб понять: это неизбежно, потому что нет ничего вечного на Земле.

Потом он встретил другую девушку, влюбился, сошелся, разочаровался, расстался, потом снова полюбил, и т.д., и т.п., все, как положено. И хотя ему довелось впоследствии пережить страсти не менее сильные, а, главное, взрослые, все-таки он искренне был благодарен своей первой безответной любви! Именно она, такая горькая, такая возвышенная, такая сильная, стала как бы прививкой против пошлости, словно задала планку отношений, показав высоту, опускаться ниже которой он уже не мог, не роняя себя. Кто знает, до чего он мог бы дойти, будучи человеком страстным и влюбчивым, но, падая не раз на колени перед женской красотой, он никогда не валялся в грязи. Обжегшая душу первая любовь и очистила ее навсегда. Раз поняв, как должно это быть между людьми, он уже не соблазнялся на подделки. И, возможно, именно эта внутренняя требовательность к отношениям, этот несколько завышенный стандарт помогли ему не размениваться на мимолетные отношения и дешевые развлечения, очень удачно жениться – по любви – и сделать блестящую карьеру.

На последнем съезде народных депутатов СССР он был самым молодым депутатом. Войдя в большую политику перед распадом страны, он не ушел из нее после 1991 года, сумел не просто удержаться на плаву, но взмыть вверх и, неоднократно меняя различные посты, стать председателем одного из думских комитетов. В его родном городке, ставшем теперь заграницей, о нем вспоминали охотно, с вполне понятным умилением, но не лишенным недоуменного оттенка: надо же, был такой хулиган, так плохо учился, и вот он в телевизоре, и в такие люди вышел, кто б мог подумать!

А сам он вспоминал свою юность и строгую девочку Марту с неизменным теплым чувством, на самом дне которого затаилась капля горечи. И иногда, крайне редко, но мерещилось ему, словно что-то самое важное прошло мимо него, словно самая заветная мечта не сбылась и словно ему, признанному счастливчику, в чем-то главном не повезло. Первую свою любовь он не видел с самого окончания школы, и именно поэтому образ ее, ставший расплывчатым и туманным, одновременно приобрел от лет, как персидский ковер, подлинное благородство красок. Серьезная девочка с косичками стала казаться чем-то вроде идеала, чем-то вечно-женственным и манящим, как улыбка Моны Лизы, и порой ему очень хотелось твердо знать, что она в курсе его успехов, гордится им и жалеет о своей давней неуступчивости. Выяснить, где она и как, было не очень трудно, но, с другой стороны, зачем? Если уж идеализируешь прошлое, нужно сохранять его в неприкосновенности. И когда судьба решила смилостивиться над ним и столкнуть лицом к лицу с той, кого так безответно и долго любил, он вздрогнул.

Встреча состоялась, как водится, «средь шумного бала, случайно». На большом фуршете в киевском дворце съездов, посвященном открытию дней русской культуры на Украине, к нему, возглавлявшему думскую делегацию, подошла все той же энергичной походкой та самая Марта. Конечно, она изменилась, но, как тут же заметил он, с облегчением вздохнув, не до неузнаваемости. Тоненькая девочка превратилась в крепкую женщину: немного пополнела и раздалась в бюсте и бедрах, длинная темная коса превратилась в короткую стрижку, лицо округлилось, черты его чуть-чуть расплылись, в уголках глаз виднелись морщинки; словом, человек переменился так, как должен перемениться за двадцать лет – но не более. Так что смутный и странный дискомфорт вызывала в нем отнюдь не внешность. Дело было в другом. От ее строгого темно-синего костюма с непременной золотой брошкой на лацкане, тупоносых лаковых туфель на высоких каблуках, золотого зуба в углу рта и громкой, уверенной манеры говорить так и несло провинцией, как лаком для волос – от чересчур тщательно уложенной прически, и этот аромат слегка его коробил. Снобизм, конечно, но тем не менее.

Решительно протянув ему руку с улыбкой, которую она, вероятно, считала лукавой – одними уголками рта – Марта бодро поприветствовала его следующими словами:
-- Надеюсь, Николай Иванович, вы меня помните?
«Еще бы!» – хотел он воскликнуть, но, к счастью, сдержался и спокойно ответил:
-- Если не ошибаюсь, Марта Лукашевич?
-- Уже не Лукашевич, а Буряк! – блеснула золотым зубом женщина. – Мы все, бывшие одноклассники, помним вас и гордимся вашими успехами.

Глупо, конечно, но на миг сердце его сжалось. Что она скажет теперь, через столько лет? Ведь ясно, это распевка, формула вежливости, а главное, ради чего она подошла, она скажет чуть позже. Признается, что жалеет о прошлом? Или – вдруг – сознается, что и она тайно была влюблена в него и не признавалась из гордости? Он смотрел на ее оживленное разговором и шампанским лицо и, почти не слушая, что она рассказывает, все ждал: что же? Что она скажет? Так смотрит на свои приборы ученый, после двадцати лет неудачных экспериментов вплотную подошедший к открытию, к разгадке мучившей его тайны.
Что она скажет?

Пока Марта охотно рассказывала о своей жизни. Конечно, жизнь ее сложилась правильно и добротно, чего и следовало ожидать от отличницы. Все мечты сбылись – красный диплом пединститута, учительство, счастливое замужество и двое детей.
-- … Вот уже два года я возглавляю местное отделение фонда «Христиане – детям Украины». Наш фонд занимается помощью детям-инвалидам, сиротам, детям из малоимущих семей.

Сообщив эту совершенно ненужную ему информацию, она вдруг замолчала, вся как-то внутренне подобралась, и он понял, что то главное, ради чего она подошла, сейчас будет сказано. Все равно, пусть прошла тысяча лет, и нет той страны, и нет тех детей – чистенькой барышни и вихрастого хулигана, и ничего не повернуть и не изменить, все равно – что-то еще осталось на дне души, как остается лужица воды на дне высохшего русла пустынной реки, если среди песка проросла чахлая трава и если сердце его сжалось. Говори же, говори, ведь для чего-то мы встретились снова.

И она сказала. Цитирую дословно. С шумом выдохнув воздух и как бы кокетливо взглянув на него, она сказала:
-- И увидев вас, я подумала: такой человек, как вы, не откажется пожертвовать для нашего фонда – и в память старой дружбы (она снова хитро улыбнулась), и потому, что это благородное, богоугодное дело. Можете дать, сколько хотите – гривен сто, двести, если нет гривен, можете рублями. Вот моя визитка с номером нашего счета в банке. Ваш взнос пойдет на рождественские подарки детям-сиротам. У нас на учете триста шестьдесят три ребенка – круглых сироты!

Боюсь, она так и не поняла, о чем он изумленно выдохнул «И это все?!» и почему он с такой радостной, широкой улыбкой тут же вручил ей все наличные деньги, и еще обещал перечислить на счет известную сумму. Впрочем, оно и к лучшему.

Копирование и перепечатка произведения с сайта www.net-skuki.ru запрещены. Все авторские права на данное произведение принадлежат автору, к которому вы можете обратиться на её авторской странице.
Категория: Рассказы | Просмотров: 485 | | Рейтинг: 0.0/0
Пост!

Смотреть ещё
   Комментарии:
Имя *:
Email:
Код *: